Еленка Донецкая (donetsk_elenka) wrote,
Еленка Донецкая
donetsk_elenka

Category:

Взгляд куратора на подопытных, ч3

ПОСЛЕ БОРЩА
[Spoiler (click to open)]
После борща они занимались любовью. После любви доедали борщ и говорили о покупке соляного экрана для бани. Говорила больше Нада, а Фреза, которого она по созвучию звала Федей (не товарищем же командармом в постели его звать и уж тем более не Фрезой, а настоящего своего имени он ей назвать не мог), поддакивал и одобрительно улыбался.

Она никогда ни разу не заговорила о Минусе. Ни разу не загрустила, хотя и слишком веселой не была. Не стремилась в объятия командарма, но и оказавшись в них, не пыталась вырваться. С ней невозможно было поссориться, при малейших признаках раздражения она поворачивала слова и события так, что злоба сбивалась, проскакивала мимо или отставала. Много чего просила, но все ее просьбы шли не от жадности, а скорее наоборот, от щедрости и беспечности, так они были просты, так легко и недорого было их выполнять.

Фреза не задумывался, что ей движет. Он привык видеть рядом людей с подавленной волей, и она была для него из их числа. Вела себя правильно, делала то, что требуется, потому что вести себя неправильно в таком месте и с таким, как он, опасно. Он не пытался понять, любит ли она его, как не вникал, любит ли родину идущий в атаку солдат — идет, стреляет и ладно, правильно делает, лучше бы, конечно, любил, но можно и так.

«Хорошо, о господи, как хорошо! — улыбался он, когда был с ней. — Ну да ничего, надо потерпеть, это пройдет».

Вот и сейчас он урчал про себя: «Хорошо, о господи, как хорошо-то… кто-то звонит… о, по закрытому, опять х…ня какая-нибудь, эх».

Командарм взял со стола никелированный, с оттиском двуглавого пса на задней крышке телефон, специальный, теоретически не поддающийся прослушке. По нему действительно редко звонили с хорошими новостями.

— Как слышишь, Фреза? — поинтересовался Строгий. Спецсвязь была известна своим низким качеством, в ней всегда что-то булькало, прерывалось, потрескивало, отчего не только вражеская прослушка, но и сами звонившие ничего иногда разобрать не могли.
— Нормально слышу, Строгий.
— Телик смотришь?
— Не.
— Включи хохлов.
— А что там?

Но то ли связь, как обычно, прервалась, то ли Строгий решил, что сказанного достаточно, — ответа не последовало.

— Сам, сука, включи, — огрызнулся в тишину Фреза. — Раскомандовался тут, тоже мне.
Аппарат опять заголосил.
Фреза, помешкав немного, нажал зеленую кнопку:
— Фреза здесь.
— Товарищ командарм, разрешите доложить, укры в ютуб выложили Минуса…
— Кто говорит? Куда выложили?
— Это Черт, Черт…
— А, Черт… Вы зачем напрямую звоните? Обращайтесь к непосредственному вашему начальнику. Над вами Черкес ведь старший, вот ему и звоните, в последний раз нарушаете субординацию. Уяснили?
— Я ему сразу доложил, так он говорит, я тут, говорит, что могу, ничего не могу, звони, говорит, командарму…
— Передайте Черкесу, чтобы завтра в семь ноль-ноль прибыл на мой командный пункт. Я ему быстро и доходчиво объясню, что он может, а что не может.
— Разрешите, товарищ командарм. Извините, что отвлекаю в личное, можно сказать, время, — запросился из-за двери Багор.
— Да, — разрешил Фреза.

Багор вошел с закрытыми глазами, чтобы случайно не увидеть командарма в какой-нибудь небравой послелюбовной позе или в недообмундированном виде. В его кармане тоже вопил телефон. Он осторожно приоткрыл глаза, убедился, что начальство одето хоть и по-домашнему, но прилично, включил телевизор, нашел новостной канал «Укринфо 24/7», вещавший с вражеской территории.

ЖЕСТЬ

Показывали грязный бетонный забор, расписанный похабными граффити, к которому были привалены пластиковые мешки для мусора. Мешки были дырявые, из дыр торчала и вываливалась на мокрый, словно покрытый белесой слизью асфальт всякая дрянь.

Между мешков полусидел, тоже прислоненный к забору, тоже продырявленный в нескольких местах Минус. Это было, конечно, его лицо, хотя такое, будто над ним потрудился какой-то адский Пикассо, будто разбитое на части, а потом кое-как и с ошибками собранное без заботы, получится ли, как было. Но его.

Несколько зачуханных укров в камуфляже ржали на камеру, приподнимали дворницкой метлой свисающую голову Минуса, по очереди плевали на него. Минус не возражал. Он был мертв.

Диктор за кадром тараторил на житомирском наречии, что уничтожен один из самых известных главарей сепаратистов, живодер и мерзавец Минус.

— Жесть, — произнес Фреза. Первое, о чем он подумал, — как это зрелище подействует на Наду. Осмотрелся, Нады уже не было в столовой. — Так, так, слушай, Багор, доведи прямо сейчас, ни секунды не теряя, прямо отсюда до всех подразделений мой приказ: солдаты и офицеры, наш верный товарищ и брат, командир штурмовой роты Минус погиб смертью храбрых, гнев и жажда мести, знаю, охватили ваши сердца, как и мое, прошу и требую ни в коем случае не нарушать перемирие, не предпринимать никаких действий на линии соприкосновения без моего особого распоряжения, объявляю повышенную боевую готовность, личный состав и техника остаются на своих местах, командирам всех подразделений явиться немедленно в штаб…

— Явились уже, разрешите доложить, — перебил Багор.
— Все?
— Многие. Но не в штаб, товарищ командарм…
— Куда же? В офицерский клуб?
— Никак нет. Все здесь, перед домом стоят.
— Какого хера?
— Не могу знать. Съехались кто на броне, кто на джипах, с оружием, перед домом, за домом, можно сказать, окружили. Я им — чего приперлись, а они — иди Фрезу зови, разговор есть. Человек тридцать. Вашу личную охрану пока к ним послал, Тормоз и Мороз надежные ребята, зубы им еще минут пять позаговаривают. Говорил я, товарищ командарм, что надо было подземный ход из-под туалета до парка прорыть, смылись бы сейчас, как нормальные люди…
— Рот закрой, рот, сука, закрой, а то я тебя сейчас своими руками… смою… — Фреза оттолкнул Багра и стремительно двинулся к прихожей. Багор, впрочем, не отставал. Он при любой опасности, даже в бою, почему-то всегда жалел, что нет поблизости подземного хода, чтобы смыться, но никогда всерьез не трусил по той простой причине, что если бы был подземный ход, то сбежал бы сто процентов, а раз его нет, надо стоять насмерть.

ОТЦЫ

Фреза вышел на крыльцо. Тормоз на нижней ступеньке прикуривал у Трефа, Мороз сидел на перилах, направив автомат на Черкеса, направившего автомат на Тормоза. Багор успел в прихожей дослать патрон в патронник и встал наготове сбоку и чуть впереди командарма. Два бэтээра и четыре джипа запирали улицу, приехавшие на них Строгий, Мазила, Уж, Псих, Славян, Радиола — короче, все, все были тут.

Вдоль улицы покачивались высокие, стройные и раскидистые, как тополя, вихри мошкары. Солнце, склонившееся было к закату, вдруг отпрыгнуло от горизонта, развернулось и начало восходить обратно.

— Здорово, отцы. Чего столпились? — грозно поприветствовал Фреза собравшихся.
— Минуса видал? — раздалось из толпы.
— Видал.
— И чё?
— Псих, это ты тут за всех разговариваешь?
— Ну я.
— Если хочешь, чтобы я тебе ответил, обратись, как положено.
— Щас!

Помолчали, подумали, надумали сразу друг друга не убивать. Нашелся визитер погибче, Радиола. Он продолжил разговор:

— Товарищ командарм, разрешите обратиться!
— Обращайтесь.
— Армия знает, что вы запретили Минуса спасти. Армия знает, что у вас его баба. Армия видит, что Минуса укры кончили. И что тело его отдано на поругание. Армия считает, что вы, товарищ командарм, не правы.
— Армия — это кто? Ты что ли? Или Псих? Или ты, Строгий? Или вы там, да вы, вы, чего отворачиваетесь? Вы все что ли армия?
— Рядовые тоже, как мы, по этой теме… — крикнул Псих.
— Рядовые… м…довые… темы никакой нет… — зарычал Фреза. — Никакие бабы здесь ни при чем. Если кто-то еще про Наду что-нибудь вякнет, ё…ну на месте. А про Минуса я все очень подробно Строгому и Трефу объяснил. Они вам расскажут. Так, Треф?
— Объяснял, было дело, только не объяснил. — Треф поднялся к Фрезе, встал рядом с ним и обратился к толпе. — Может, я тупой, но непонятно ни х… Ты вот напрямую людям объясни. Они поумнее меня, авось поймут.
— Все тебе понятно, Треф, и всем все понятно. Все! — Командарм положил тяжелую руку Трефу на плечо и подтолкнул его. — Иди, Треф, иди, не доводи до греха.
— А чё будет, если не уйду?
— В Воронеж поедешь с мешком на голове…
— Ладно, ладно, — вмешался Мазила, тщедушный золотозубый парень, пользовавшийся, несмотря на несолидную комплекцию, весомым авторитетом. — Хорош быковать, мужики. Ты вот чё, командарм, выкупи Минуса у хохлов за свои деньги; не захотел живого от смерти спасти, так хоть мертвого спаси от позора. Ну и будем считать, что ты искупил, а мы осознали, а?
— Я Минуса выкупил бы и так, без ваших сборищ и твоих, Мазила, советов. Какой ни есть, а он наш, нельзя его украм оставлять. Расходитесь. Выкуплю, — пообещал Фреза и,
проведя напоследок по толпе командиров таким адским взглядом, как будто у него вместо глаз были две жадно раскрытые карие змеиные пасти, вернулся в дом, где уже ждал какими-то задами прокравшийся в бильярдную Серп-И-Молот.
— Все слышал. Правильно. Тактически решение правильное. Стратегически ошибочное, — заговорил особист. — Правильно, что выкуп. Другого не дано. Ошибочно, что под давлением командирских масс. То есть я-то понимаю, что на вас давить бесполезно и даже контр, как говорится, продуктивно. Но эти-то ходоки, они ж балбесы, уже обсуждают между собой, как лихо вас продавили. Пойдет разговор теперь, что они вас заставили, а не вы сами…
— Там только старики были, насколько я понял? Только из первого призыва? Только, б…, заслуженные и легендарные? Ведь из поздних призывов ни одного? — спрашивал себя, Багра и Сима Фреза.
— Глаз у вас, товарищ командарм, алмаз. Так точно. Только из первого потока. Кто новые, те смирные, их больше намного, они этих наших первых не любят. Мигом разгонят, если что, — подтвердил Багор.
— Так и есть, — добавил Сим. — Только отцы-основатели ополчения, только махновцы эти, последние, как говорится, из могикан и чичимеков. Возомнившие. Избалованные, публичные. Блогерствующие, митингующие…
— Надо с ними кончать, — выдохнул командарм.
— Как вы сказали? — переспросил Сим.
— А вы не расслышали?
— Не расслышал.
— Ну и хорошо.
— Согласен, товарищ командарм, лучше мне этого не слышать, — заулыбался Сим.
— Не нужно, товарищ начальник особого отдела, так хитро щуриться и лыбиться, как какая-нибудь…
— Джоконда, — закончил за Фрезу фразу Сим. — Извините, что перебил вас и слово вставил. Это я на случай, если вы хотели что-то погрубее сказать, что-то такое, обидное, от чего мы сделались бы с вами врагами навек… А Джоконда слово научное, интеллигентное. Обиды нет, товарищ командарм, нет обиды, не враги.
— Разошлись, разъехались, — доложил, появившись в дверях, Мороз. — Вокруг дома чисто.
— Багор, выйди по нулевому каналу на укров, надо с Уксусом поговорить, скажи, срочно, — приказал Фреза. — Мороз, товарища Сима проводи до машины. И Наду найди.
— Она в саду, товарищ командарм.
— Что делает?
— Букет собирает.
— Какой?
— Сирень, жасмин, ромашки и прочее в этом роде.
— Настроение?
— Поет.
— Песни веселые? Или грустные?
— Средние, товарищ командарм.
— Ладно. — Фрезу опять удивила ее способность сохранять невесомость сердца при любой тяжести внешних событий.
— Соединение с Уксусом установлено, — выкрикнул Багор из комнаты связи. В этом закутке под лестницей гудели и перемигивались зелеными и красными огоньками особые передатчики. Отсюда можно было при крайней необходимости поговорить с центром, даже с первым его лицом. Отсюда же работал так называемый нулевой канал для общения с врагом, установленный без разрешения центра и в обход официальных переговорных форматов.

ВЫКУП

Уксус, краснокожий, почти толстый, почти молодой, но еще до войны поседевший и посидевший за контрабанду, а теперь боевой и отмеченный наградами генерал-лейтенант, не бросивший, впрочем, а даже и усиливший попутно войне контрабандное свое дельце, командовал украинскими войсками, держал фронт напротив Фрезы. Они заочно познакомились в самом начале конфликта, еще когда Уксус был ротным в бандеровском добробате, а Фреза атаманом квазиказацкой сотни. Фреза тогда заблокировал на Саур-Могиле десятка два укропов и методично добивал их из миномета. Роту Уксуса прислали прорвать окружение и вызволить своих. Уксус, однако, прорваться через Фрезу с ходу не смог, хотя дрался бодро. Не пробившись, отступив за посадку и отдышавшись, прислал к москалям своего медбрата с запиской и сумкой. В сумке были бинты, анальгетики, гемостатики и большая пластиковая бутылка с питьевой водой. В записке, адресованной Фрезе, содержалась просьба пропустить невооруженного медбрата к окруженным украм, чтобы передать им медикаменты и воду.

Фреза подивился такой наглости, однако медбрата пропустил да еще на прощанье протянул ему бумажный, в жирных пятнах сверток: «От меня передай, сало тут и хлеб». Приказал не стрелять. Подождал, пока медбрат с тяжелой сумкой докарабкался по травянистому склону до своих, и только после этого сказал тихо: «Огонь!»
Потом еще повоевали, Саур-Могила шесть раз переходила из рук в руки. Когда запертым на проклятой горе оказался уже сам Фреза, когда он и восемь его недоказаков собрались уже помирать от жажды и жарившей беспрерывно бандеровской артиллерии, когда контуженному Мазиле явился уже из поднятого взрывом облака архангел Михаил и произвел было его в есаулы христовой конницы, тогда вдруг как будто немного полегчало. Западный косогор перестали обстреливать, и на нем с украинской стороны показался квадроцикл с белым флагом. Он не доехал всего метров десять до окопа с бредящим Мазилой и бросил в его сторону большой мешок, проорав: «Не ссы, кацап, бери, не заминирован». В мешке были вода, бинты, кровяная колбаса, водка. И записка: «Фрезе от Уксуса. Зло не прощаем, добро помним. Умри, но не от голода и жажды».

С тех пор они не теряли контакт. Редко, неохотно, но все же общались. Менялись пленными, утрясали инциденты на пунктах пропуска гражданских лиц, корректировали с учетом реалий линию соприкосновения, проведенную между ними где-то далеко отсюда на мятой карте какими-то людьми, в глаза никогда не видевшими ни Докучаевска, ни Кальмиуса, ни безымянного става в болотистой низине, на месте которого по мысли этих далеких стратегов должна была находиться передовая база международных наблюдателей, например… Приходилось и продавать друг другу то то, то это, когда службы снабжения подводили.

Багор, пригнувшись, вышел из каморки связи, уступая начальнику единственный табурет перед микрофоном.

— Привет, хохол, — заговорил Фреза, усаживаясь в душном углу.
— Привет, кацап, — ответил Уксус. — Насчет Минуса суетишься?
— Угадал. Не по-людски поступаешь. Ведешь себя неправославно.
— Шо?
— Издеваться зачем? Зачем на позорище выставлять?
— Не бачу, яка у тебе щас рожа, Фреза? Серьезная? Чи ни?
— Давай только не на мове, окей? Ты сам на ней толком размовлять еще не научился. Не смеши.
— Да, мова неказистая, спору нет, — хохотнул украинец. — Знаешь, как по-нашему «пиво»? Не поверишь! «Пыво»! Клянусь! Ну не х…ня, а?
— Верни Минуса, — не дослушал Фреза.
— Ручку позолоти.
— Что хочешь?
— Миллион долларов, «Буратино» с полным боекомплектом и инструктором. Плюс две тонны гречки. Инструктора через месяц верну.
— Да ладно тебе! Минус столько не стоит.
— Минус, может, и не стоит, только вот бунт старослужащих тебе дороже обойдется.
— Не слушай сплетни.
— Так это вроде не сплетни, а разведданные.
— «Буратино» у меня нет. Сам знаешь, это оружие, запрещенное международными наблюдателями. Дам тебе сто тысяч долларов и центнер лаврового листа.
— Есть у тебя «Буратино», есть. Может, конечно, тебе это и неизвестно, ну да я тебе подскажу. В Зеленом поселке стоит. Замаскирован неважно. Скажи, пусть перегонят куда подальше. А то не ровен час, какой-нибудь из моих дронов нарушит перемирие. Будешь обижаться.
— Нет у нас «Буратино». Бери лаврушку. Накину еще двадцать броников для твоих хлопцев.

Через полчаса сторговались: двести тысяч евро, пятьдесят новых бронежилетов, семьдесят автоматов, двести рожков к ним, сорок цинков патронов, полтонны горохового концентрата. Продавать друг другу оружие или меняться им было на этой войне в обычае, никто как-то не думал, что купивший оружие применит его в итоге по продавцу, если бы Фрезе, к примеру, это сказали, он бы, пожалуй, только плечами пожал: «Ну применит, ну и что, не это, так другое применит, какая разница».

— Получишь все через три часа там же, где обычно, в Горелой роще у Сухого ручья, — сказал командарм. — Туда же Минуса притащи. Вымой только перед отдачей. Грязного не приму. Заплевали его твои. И лицо. Лицо ему поправь.
— Вымой… Может, его еще в хамаме попарить?.. Ладно, вымою. Будет как новый. А точку нашу в Горелой роще мое начальство засекло, стремно, давай в Веселовке, у водокачки, там чисто сейчас, — ответил Уксус.
— Ладно. От меня старший будет Тормоз. А от тебя?
— Вий.
— Ладно. Они с Тормозом знакомы уже, кажется.
— Знакомы, так.
— Конец связи.

АРХЕОЛОГИЯ

Нада вернулась в дом с цветами и песнями. Командарм, еще сидевший в комнате связи, услышал ее не сразу. Услышав, встал так резко, что застучало в висках, улыбнулся глупой улыбкой влюбленного и пошел к ней.

— Федя, Феденька, — заговорила она ему навстречу, — слышал новость? Снаряд ночью попал в террикон, там, на выезде, на дороге в Шахтерск, знаешь? Ну вот. Взрывом террикон разворотило, и оказалось, что это вовсе не террикон, а курган, могила какого-то древнего князя. Там, короче, вынесло из-под земли скелет в доспехах и вообще много старинных вещей. И корабль, представляешь, корабль, здесь, посреди степи. С утра музейщики раскопки провели, золотое монисто нашли, и меч золотой, и корону — короче, золота два ведра. Директор музея сейчас по телику к тебе обратился, чтобы ты дал команду оцепить это место, чтоб не растащили, цены, говорит, нет этой находке. Поедем посмотрим, а? Ну пожалуйста-а-а-а-а! В кино не надо, в театр не надо, туда поедем прямо сейчас, а?

По ее тону он понял, что отвязаться будет трудно, а за отказ обида будет вечная, да и самому любопытно стало. Нужно, подумал, посмотреть, золото вещь занимательная, да и попрут, если так оставить, не наши, так гражданские; можно даже публично показаться, продемонстрировать уважение и интерес к здешней истории, довольно, в сущности, бледной, а тут чуть ли не Трою нашли, окей. Он распорядился, Багор доложил о готовности, Нада приоделась поприветливей, поехали.

Комендантский час из-за пошедшего вспять солнца отложили, на улицах было людно. Ближе к месту движение стало гуще и одностороннее, все спешили к месту сенсационной находки. Оцепление стараниями Багра уже разворачивалось, обступившую курган толпу любопытных немного оттеснили и упорядочили.
Бурелом со съемочной группой был уже на месте. Он подвел к командарму двухметрового гражданина в джинсах и тянучей майке, облегающей беспорядочные, наваленные кое-как по всему туловищу кучи мускулов. Выражение лица, тоже очень мускулистого, было несколько обеспокоенным, как у многих людей, знающих про себя, что могут убить любого простым ударом кулака, и поэтому непрерывно как бы обдумывающих, как бы кого не убить.

— Товарищ командарм, — заговорил Танцор, — разрешите представить: директор краеведческого музея Артем Андреевич Артем.
— Спасибо за поддержку, товарищ командарм, — сказал Артем. — Удивительный, бл, случай. Я тут вырос, бл, недалеко. Всегда, бл, все думали, что это, бл, террикон. А тут, бл, такое… Вот моя сотрудница, Фира, бл, Моисеевна, она лучше объяснит. Я в музее больше, бл, по хозяйству, а она, бл, по науке…
Из-за директора вышла пожилая круглолицая, совсем на еврейку не похожая еврейка и объяснила:
— Надо пройти сюда, поближе, вот сюда, товарищ командарм, отсюда хорошо виден весь раскоп. Вон там поработал взрыв, а тут уже мы, но все раскиданное взрывом мы уже успели собрать и восстановили захоронение, можно сказать, в первозданном виде.

ПОГРЕБАЛЬНАЯ ЛАДЬЯ

Зрелище было одновременно и величественное, и жалкое. Посреди раскопа над кучами земли и глины, как над волнами, задирала сломанный нос обугленная временем большая деревянная лодка. В ней стройными рядами лежали скелеты, рыжели истлевшее железо и нетленное золото.

— Совершенно очевидно, что это захоронение знатного викинга. Обычай хоронить вождя в ладье был широко распространен среди норманнских племен в восьмом-одиннадцатом веках, — стримила Фира Моисеевна. — Мы видим типичную погребальную ладью. Скелет в середине ладьи, без сомнения, останки конунга, варяжского князя. Видите, рядом с ним лежит меч, да, вон та полоска ржавчины — это меч. И кольчуга хорошо сохранилась, а ее могли позволить себе не все, а только знать, кольчуга очень дорогой аксессуар. То, что корабль обнаружен здесь, в степи, далеко от моря, окончательно доказывает высказанное еще академиком Зелецким предположение, что река Кальмиус в раннем Средневековье была значительно многоводнее и текла по другому руслу, как раз по этим местам.
— А почему в корабле несколько скелетов? У них что, эпидемия была? Или они погибли в одном сражении? — спросила Нада.
— Хороший вопрос! — обрадовалась Фира Моисеевна. — Нет, дело не в эпидемии. Было принято вместе с конунгом хоронить его жену. Мы видим ее справа от вождя и можем узнать по золотому ожерелью из византийских монет, по золотым браслетам и застежкам. Остальные погребенные, скорее всего, рабы и рабыни, призванные прислуживать знатному воину и его супруге в загробном мире.
— Как же они умирали? Добровольно?
— Трудно сказать… вряд ли у них был выбор…
— Их убивали? — ужасалась Нада.
— Источники не содержат четкого описания. Обычаи были жестокие. Убивали, это ясно. Вопрос, как именно убивали. Может быть, подруга вождя сама принимала яд. А остальные… Лучше об этом не думать, хотя понятно ваше любопытство, да и наука требует точности. Обследуем кости как следует, постараемся понять…

Командарм слушал невнимательно. Он скептически относился к исторической науке, которая описывает большинство цивилизаций, не располагая никакими иными вещественными сведениями, кроме содержимого гробниц и захоронений, — это как судить о Москве, посетив в ней одно только Троекуровское кладбище. Нетерпеливо перебил:

— Где ведра?
— Какие ведра, товарищ командарм? — удивилась Фира Моисеевна.
— Два ведра, — уточнил Фреза. — Два ведра с золотом, которые здесь нашли. С мечом, короной, монисто и прочим.
— Ну что вы, товарищ командарм. Все золото вы видите, как я уже сказала, на жене воина. Монисто да, вот оно, на шейных позвонках… А меч железный, одна ржавчина. Короны нет никакой…
— Точно? — грозно обратился Фреза к Артему.
— Точно так, мало золота. Больше, бл, разговоров. Брешет народ, бл. Кто про два ведра золота, кто про сундук серебра. Брешут, бл.
— Составьте опись всего, что нашли. Не дай боже, если утаите что. Есть в музее надежное хранилище?
— Никак нет, — ответил Артем Андреевич.
— Все ценное, прежде всего золото, сегодня же перенести в помещение бывшего Жилсоцбанка. Все равно пустует. Переписать, опечатать, выставить охрану, — пробурчал командарм мимо Артема в сторону Багра, а потом Наде: — Поехали домой.
— Для телевидения пару слов, пару слов, очень-очень нужно, товарищ командарм, — опять прицепился Танцор.
Фреза на ходу, не глядя в камеру, произнес:
— Поздравляю донецких ученых с замечательным открытием. Земля Донбасса богата не только углем, но и бесценными свидетельствами прошлого, говорящими о бурной истории края, о его значении и особенном вкладе в развитие цивилизации, о том, что…

Он не договорил, сбившись, как будто слова споткнулись о мысль. Оперевшись правой ногой на подножку джипа, вскочил на переднее сиденье, нахмурился толпе на прощанье. Толпа тянула к нему разные лица, заглядывала ими в салон машины, силясь через тонированное стекло разглядеть, словно не наглядевшись, командарма и Наду. Выражение на лицах было почти одинаковое, обычное для большинства местных лиц: казалось, эти люди хотят что-то выпросить или сказать что-то очень подобострастное, но как будто вместе с тем и зарезать не прочь.

— Ничего, ничего, этого хватит, подмонтируем, заполируем, спасибо, спасибо, — отбарабанил вслед начальству Бурелом.
— Как же так? Зачем в банк? А музей? Выставку в музее хорошо бы организовать, чтобы люди посмотрели, — взмолилась было Фира Моисеевна, но, увидев, что на нее уже никто не смотрит, смиренно умолкла.

ФИЛОСОФИЯ

Почти всю дорогу домой Нада и Фреза молчали, но когда поворачивали за городским парком на бульвар, острый осколок солнечного блика, отрикошетив от витрины самогонного бара «Червона Рута», полоснул по боковому стеклу, и Нада, словно разбуженная им, заговорила:

— П…ц какой страшный обычай. Надо же. Умирает князь и всех живых с собой в могилу тащит. Молодая, может быть, женщина, эта его жена, а туда же. Типа, мужик твой помер, так и тебе не жить. И никому не жить. Как же надо не любить, как же надо ненавидеть… Как же надо было на себе, на одном себе зациклиться этому князю из кургана, чтобы вот так: если уж мне от смерти не уйти, то все пусть тоже умрут, чтобы не мне одному… Чтоб не жили тут без меня, не смеялись, не дышали, не трахались… Какой же черной завистью надо завидовать живым, чтобы вот так: а-а-а-а, думали, похороните и разойдетесь? Чтобы дальше жить? Без меня? Да еще и может быть, лучше, чем со мной? Хер же вам, братья и сестры! Ко мне, ко мне, все сюда, все в могилу, а то одному-то мне тут обидно и скучно…

Нада сидела за Фрезой, говорила ему в затылок, это ей было легче, чем в лицо. В лицо она так и такое никогда бы не сказала:

— Федя, Феденька, ведь я там смотрела на эти кости и все про нас с тобой думала. Ты князь, конунг, воин. И взял меня, потому что привык брать все, что хочешь. И живой уже не отпустишь. А? Так ведь, Федя? Тебе же далеко за пятьдесят. Или под шестьдесят? У тебя волосы седые… по всему телу… устаешь быстро от всего, скучно тебе, от всего скучно, потому что чувствуешь приближение старости. Давление втихаря меряешь, я знаю, знаю. Не умираешь пока, конечно, но к смерти все ближе… И на войну ты пошел, потому что конец близкий чуешь, по-любому пропадать, так уж веселее и злее так, чтобы не одному тебе тошно было… чтобы напоследок силой своей поиграть, телом еще не сломанным насладиться, пока еще уходящая сила твоя не ушла. И всем показать, что ты еще можешь, — и укропам, и своим, и мирным, и начальству, и мне показать, что можешь ты еще. Пожить еще можешь, покрасоваться, людей помучить, больно людям поделать, чтобы по их ответному крику и плачу убедиться, что сам ты еще есть, еще существуешь, не кончился. Но ты знаешь, что кончишься, все равно кончишься, не сегодня, так завтра. И оттого большой войны хочешь, чтоб не ты один в ней сгорел, но чтоб и солдат твоих вместе с тобой как можно больше, и врагов, и мирных. И всех, всех как можно больше. И меня вместе со всеми тащишь за собой в свою погребальную ладью. Для этого твоя война, а не для чести, не для денег, не для русского мира или что еще ты там себе придумал…

Нада замолчала. Колючий затылок командарма казался ей хмурым и безжалостным. Ей представилось, что вот сейчас «Федя» обернется, а у него и на той стороне не лицо, а такой же непробиваемый, ощетинившийся затылок. Он не обернулся.

— Отпусти меня, Феденька, отпусти меня домой, — всхлипнула она и заплакала, — я жить хочу.

Приехали, Фреза грозно ушел спать один, в баню. Переоделся в халат и свалился на диван перед телевизором. Включил что-то про войну. Он плохо засыпал, если не слышал грохот канонады или хотя бы стукотню пулеметов. Командарм был очень зол, но, зная, что гневаться на ночь так же вредно, как наедаться, решил дозлиться завтра, на свежую голову.

Багор прилег в предбаннике, не раздеваясь и положив под голову березовый веник. Когда ехали, он был за рулем и невольно слышал, что говорила Нада. «Во пилит, во пилит, — удивлялся он не столько ее словам, смысл которых не вполне понимал, сколько отсутствию реакции на них своего начальника. — Стерпел, что ли? Не может быть! Затаился, не иначе».

Покрутившись с бока на бок на жесткой лавке, привычный к походной бездомности Багор нашел-таки удобное для сна положение и извлек из разгрузки книгу Д. Хедрика «Власть над народами». Зная, что командарм интеллектуальное развитие не поощряет, читал Багор всегда тайком. Он, впрочем, и не умнел от чтения, скорее, наоборот. Но осознание своей умственной ничтожности при столкновении с чужими глубокими мыслями приводило его в дикий восторг, какой бывает при заглядывании в пропасть. «Туземцы из многих племен любят войну ради собственно войны. И совсем не против того, чтобы их убивали», — прочитал он. И подумал: «Во как». Потом подумал, что бы еще подумать по поводу прочитанного, и подумал еще: «Во как». И уснул.

http://ruspioner.ru/honest/m/single/6268

Tags: сурковщина
Subscribe
Buy for 50 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments